В политических исследованиях коммунистической системы основные споры разгорелись вокруг "тоталитарной модели" и ее критики. Эта борьба затронула непосредственно и другие "мягкие" социальные науки - социологию и историю. Основные факты настолько хорошо известны, что делают излишним что-либо, кроме краткого резюме. Тоталитарная модель была выдвинута X. Арендт в ее "Корнях тоталитаризма" (1951 г.) еще в правление Сталина. Ее теория гласила, что в середине XX в. появилась качественно новая, уникальная форма деспотизма, основанная на массовой, всенародной мобилизации общества идеологизированной политической властью, и что высшими проявлениями ее стали нацизм и коммунизм. В 1956 г. К. Фридрих и 3. Бжезинский превратили теорию Арендт в модель, согласно которой тоталитаризм характеризуется официальной идеологией, массовой партией, возглавляемой вождем, узаконенным террором, монополией на информацию, монополией на высокотехнологичные вооружения и централизованно управляемой экономикой.
Начиная с 1960-х гг. тоталитарная модель стала подвергаться все большим нападкам. Тому было много причин, но здесь упомянем лишь самые важные. Во-первых, менялись времена в Советском Союзе - система становилась более мягкой. Во-вторых, времена менялись и на Западе, и левые силы, до того пребывавшие в длительном упадке, возвращались к власти. Сочетание этих факторов уменьшило опасения по поводу советской угрозы, и потому следовало развенчать тоталитарную модель как ученое обоснование "холодной войны". Более того, с установлением "равновесия страха" в отношениях между двумя сверхдержавами сложилась тупиковая ситуация, и казалось, что СССР сделался постоянной силой в международных делах, и что поэтому пришло время успокоиться и анализировать его трезво, без эмоций периода позднего сталинизма. Это означало обработку советских данных посредством "безоценочных" категорий новых общественных наук. Так, академические исследования положения в СССР, начавшиеся в виде простых "региональных исследований", постоянно совершенствовались аналитиками, привлекавшими для этой цели все более сложные общественно-научные модели. Результатом было то, что историческая специфика Советского Союза как коммунистического государства-партии становилась все более туманной из-за сложившегося со временем лексикона политических и социологических терминов. И этот процесс был усилен изрядной дозой невежественной наивности в представлениях Запада о действительной ситуации в СССР.
К 1970-м гг. этот "ревизионистский" подход породил обширную литературу, которая стремилась найти почву для существования советского строя в динамике советского общества и подчиняла политику и идеологию социальным и экономическим факторам при разъяснении принципов функционирования этой системы. Этот ревизионизм не создал единой доминирующей модели; скорее, новые бесчисленные модели появлялись на свет недолговечными, как осенние листья, начиная с концепции "верхушечной борьбы" ("кре-млинология"), трактовки советской системы как неотрадиционализма (в веберовском понимании традиционного), теории корпоративизма, и кончая взглядом на брежневизм как на авторитаризм эпохи "благосостояния". Но наиболее живучими из всех оказались три подхода, характеризуемые тремя ключевыми словами — развитие, авторитаризм, плюрализм.
Первый подход на деле был политическим эквивалентом модели ВНП. Его классическое положение было сформулировано Р. Лёвенталем в его "Развитии против утопии в коммунистической политике", изданом в 1970 г. Лёвенталь начал с тоталитарной модели, которую он сочетал с более свежими взглядами, почерпнутыми им в теории модернизации, в свою очередь заимствовавшей многое как у Вебера, так и из структурного функционализма, ориентированного на применение к отсталым или традиционным обществам. Для него коммунизм являлся особой формой модернизации или "специфическим типом развития под давлением политики", основанным на марксистско-ленинской идеологии. Однако тоталитарная политика неизбежно вела к непредсказуемым последствиям. Так, во времена Хрущева, "последнего утописта" советской системы, идеологическая цель "построения коммунизма" уступила место вполне земной погоне за развитием экономики как самоцели. Другие исследователи с помощью подобных рассуждений делали вывод, что советское экономическое развитие, измеряемое якобы растущим ВНП, может служить моделью для более отсталых стран третьего мира, от Кубы до Индии и Вьетнама - мнение, с которым правители этих государств были согласны. Другой вывод гласил, что поскольку экономическое развитие повсеместно было столбовой дорогой к современности, то и сам Советский Союз далеко продвинулся по пути "конвергенции" с высокоразвитым "первым миром". Таким образом, советская система подгонялась под универсальную модель прогресса.