Нужно ли доказывать в деталях, что такой же сдвиг парадигмы, достигнутый путем проецирования западных моделей на советскую действительность, произошел и в социологических исследованиях системы коммунизма? Достаточно сказать следующее: как и в случае с экономикой и государственным строем, утверждение, что советская система является вполне уникальным процессом строительства социализма, не воспринималось всерьез, а расценивалось как идеологическое очковтирательство. Советский опыт считался разновидностью всеобщих общественных процессов.

Короче говоря, сначала к советскому обществу попытались приложить каноны структурного функционализма. Классический труд в рамках данного направления появился в 1956 г. под названием "Как работает советская система" в результате коллективного творчества психологов, социологов и антропологов головного института академической советологии, Центра русских исследований в Гарварде. Его авторы соглашались с положением об уникальности советской системы и воспринимали базовые предпосылки тоталитарной модели, но насытили последнюю конкретным анализом ее многочисленных структур и их "фунциональных особенностей". В итоге последователями делался вывод, что советские структуры функционировали успешно, и что система работала потому, что была подлинной социальной системой, а не просто политическим режимом.

Но в эпоху радикализма 1960-х гг. эта попытка привнести нюансы в тоталитарную концепцию, как и все прочее в советологии, уступила место подходу, который в конечном итоге свел коммунизм к варианту всеобщего общественного процесса. Данный подход представлял собой комбинацию теории модернизации с ревизионистской формой марксистского классового анализа, и его главным детищем стал труд Б. Мура "Социальные формы диктатуры и демократии" (1966 г.). Для Мура главной нитью всей современной истории был переход от традиционного к индустриальному, или развитому обществу. Но этот переход осуществлялся весьма по-разному, в зависимости от того, какой общественный класс доминировал в революции, направленной против старого порядка. В Англии, Франции и США ее возглавила буржуазия, и результатом был капитализм и демократия (очень ущербная). В Германии и Японии капитализм устанавливала аристократия, проведя "революцию сверху", и в результате там возник фашизм. Применительно к России Б. Муром был косвенно использован китайский вариант, но в обеих этих странах "великой аграрной бюрократии" старый порядок был свергнут крестьянами и итогом стал коммунизм, который затем начал осуществлять индустриализацию деспотическими бюрократическими методами. Но в этом классическом анализе опыта Китая и России у Б. Мура не нашлось места для партии или марксистской идеологии как необходимых катализаторов коммунистического финала. В исследуемых им революциях он не обнаружил и того, что политические силы играли в них роль самостоятельных величин. Согласно Б. Муру, они вообще не играли никакой реальной роли; в его мире происходили лишь чисто социальные процессы.

Естественно, что ученица Б. Мура, Т. Скочпол почувствовала себя призванной совершить "большой концептуальный скачок", "вернув государство" в дискуссию об "аграрных революциях" против бюрократии во Франции, России и Китае14. Согласно ее выводам, во всех трех случаях результатом якобы крестьянской революции был триумф новой деспотической "бюрократии развития". Однако т. Скочпол не заметила, что в России и Китае эта бюрократия была коммунистической и тотальной, в то время как во Франции бюрократия была инструментом на службе у конституционного бюрократического порядка, основанного на всеобщем избирательном праве. Более того, она не заметила, что социология, которая настолько далеко зашла в социальном редуцивизме, что "возвращение государства" становилось для нее великим методологическим свершением, превращалась в социологию, непригодную для понимания коммунистических партий-государств.