В XIX в. Британская империя являлась сильнейшим государством. «… Англия непобедима на море, и… ее финансовые ресурсы в полном порядке».[11] Англия XIX века имела передовую форму правления, устойчивые демократические институты, активно формирующееся гражданское общество. Все это не могло не интересовать русских эмигрантов. Некоторые из них на своем опыте убедились в прогрессивности английской политической системы, в особенности в сравнении с Россией. Н. И. Тургенев вспоминал: «Мне из достоверных источников известно, что моей выдачи серьезно требовали у Каннинга. Но я узнал также, что в ответ на ноту, требовавшую моей выдачи, английский министр ограничился тем, что удостоверил ее получение, не говоря ни слова по поводу ее содержания».[12]
В связи с этой ситуацией Н. И. Тургенев возмущался неосведомленности русских дипломатов о политических правах человека в Англии: «Что же делают эти русские дипломаты за границей, если они не знают даже азбуки социального строя страны, в которой они пребывают, ее законодательства и руководящих начал ее управления? Требовать выдачи у английского министра, у Каннинга! Повторяю, это – нечто невероятное».[13]
Дионео так характеризовал английскую систему правления: «Королевские войска не остановились бы перед тем, чтобы заарестовать или расстрелять сколько угодно революционеров; но те же революционеры, выбранные в парламент, представляли в глазах войск уже нечто неприкосновенное…».[14]
Надо сказать, что эмигранты восхищались также гражданской позицией английской прессы и независимостью прессы от правительства, что тоже наилучшим образом познавалось в сравнении с политически отсталой николаевской Россией (речь идет о процессе над декабристами): «Поведение периодической печати в Англии и во Франции во время этого процесса было таким, каким оно должно было быть. Пресса регистрировала факты, которые доходили до нее с театра событий; она делала замечания и высказывала свои соображения лишь в тех пределах, какие допускала природа самих фактов и степень их достоверности. Ни одна английская, и ни одна французская газета, по крайней мере, из тех, которые я знаю, не принимала за чистую монету все, что говорилось в докладе следственной комиссии; ни одна не желал придавать этой канцелярской стряпне той веры, которой заслуживают в подобных случаях обвинительные акты, составленные в странах, где правосудие совершается в законных формах и определяется ими. Все, наоборот, не находя защиты рядом с обвинением, воздерживались от того, чтобы занять определенную позицию по отношению к обвинителю, являвшемуся в то же самое время судьею, и обвиняемому, лишенному всякой возможности не только защищаться, но и отвечать».[15] Мало того: по словам русской эмиграции, «некоторые газеты открыто признали невозможность высказаться при отсутствии элементарных начал всякого правильного судопроизводства».[16]
Однако в то же время эта политической свободой могли воспользоваться не только «мятежники», но и «угнетатели». Так, в 1848 г. «Лондон был убежищем всех беглецов от революции».[17] В. С. Печерин писал, что «Меттерних с семейством поселился возле нас».[18] После «весны народов» Англия стала прибежищем «падших величин, прибиваемых со всех сторон к английскому берегу».[19]
В то же время внешняя политика Англии вызывала у русских эмигрантов определенную неприязнь, особенно в отношении к России. О. А. Новикова писала: «Мы в России никак не можем понять, почему англичане позволяют… страху перед военной мощью России проникать в речи консервативных политиков и вносить элемент предубеждения во взгляды министров».[20] Поэтому О. А. Новикова не могла понять «… враждебности, которую многие англичане испытывают к моей стране». [21] Впрочем, как признавали сами эмигранты, в том числе и из монархического лагеря, причина неприязни и опасений коренилась в разнице политических систем двух стран: «… великий поэт Теннисон ненавидит Россию. «… мы, англичане, не можем мириться с режимом, основанном на кнуте!».[22]
Русской эмиграции не могла импонировать и колониальная политика Британской Империи: «Англия каждый год присваивает новые территории с такой легкостью, которая изобличает для иностранцев все лицемерие декларируемого ими нежелания расширять границы своей империи».[23] Русская эмиграция выступала также против «постыдной торговли опиумом с Китаем».[24]