Разговор о новом празднике 4 ноября надо начинать с того, что в 1612 году в этот день не произошло ровным счетом ничего значимого. Народное ополчение под руководством князя Дмитрия Пожарского одержал победу в битве за Москву и выбило поляков из Китай-города 22 октября 1612 года по юлианскому календарю (по старому стилю). Разница между юлианским и григорианским календарем (новый стиль) не задана раз и навсегда. С течением времени она увеличивается, поскольку определяется в зависимости от века по следующей формуле: каждое столетие, кроме тех, где первые две цифры делятся на четыре – 1200, 1600, 2000, - прибавляется один день. Для XVII века, например, прибавлять надо не тринадцать дней, как сейчас, а десять. То есть годовщина события, о которой, мы говорим, должна отмечаться 1 ноября, а вовсе не 4-ог. Ошибка эта вышла по невежеству и халатности: создатели законопроекта просто взяли дату празднования Казанской иконы Божьей Матери ( в память избавления Москвы и России от поляков в 1612 году), даже и не задумавшись о том, что православная церковь живет по юлианскому календарю, а потому через 100 лет (нынешнее столетие не дает дополнительного расхождения между календарями) будет праздновать этот день 5 ноября, еще через 100 – 6-го и так далее. [3]
Кроме того, и само событие – взятие Китай-города – не является столь уж значимым. Московский Белый город был и без того уже почти год занят казаками князя Трубецкого, которые, собственно, и освободили Китай-город 22 октября, причем польский гарнизон отступил в Кремль и сдался только через месяц. Более того, после этого Москве угрожало войско польского короля Сигизмунда, который после неудачной осады Волоколамска повернул назад в Польшу. Были и серьезные распри между ополчением Пожарского и казаками Трубецкого, едва не переросшие в междоусобную резню.
Но тем не менее при всех реальных огрехах и возможных придирках выбор основания для нового праздника как нельзя более удачный.
Что представляла собой Россия начала XVII века? Начать с того, что никакой России, собственно, еще не было. Было царство Московское, которое разваливалось на глазах и должно было вот-вот погибнуть совсем. С одной стороны – с одной стороны поляки в лице войска гетмана Жолкевски, вышедшего к Москве, и короля Сигизмунда III, осадившего Смоленск. С другой – очередной Лжедмитрий, хоть и оттесненный от Москвы, но с мощным войском, состоящим из казаков и самых разных наемников ( в том числе и литовских частей Сапеги). С третьей – шведы, угрожающие Новгороду, с четвертой – русские «ратные люди», действующие то вместе с поляками, то вместе с Лжедмитрием, то сами за себя и против всех. При этом собственно «наших» никаких и нет. Московские бояре в страхе перед Лжедмитрием и его казаками присягают Владиславу, сыну польского короля Сигизмунда III, однако и это не спасает от грабежей и избиений со стороны занявших Москву польских войск. Да и Сигизмунд III не спешит отправлять сына на царство, полагая, что проще будет просто захватить московские земли. Казаки Заруцкого и Трубецкого, выступившие против поляков, грабят русские города еще хлеще интервентов.
И вот тут, когда уже и надеяться не на что и не на кого, на защиту государства встал народ. Не чернь московская, бунтовавшая с Лжедмитриями, а торговый и подьячий народ городов российских. «Похотеть нам помочь Московскому государству, то не пожалеть нам ничего», - так сформулировал национальную идею нижегородский торговец мясом Кузьма Минин, и эта формула нашла отклик в сердцах таких же, как он, нижегородских, ярославских, суздальских, арзамасских обывателей.
И не только против поляков, чужеземцев и иноверцев собиралось ополчение. Оно собиралось так же против казаков и других «ратных людей, творящих беззаконие». Люди отдавали деньги для восстановления суверенного российского государства, для возвращения жизни в нормальное русло.