Средневековая мысль складывается как синтез двух традиций - "Афин" и "Иерусалима", из которых первая представляет собой именно философскую традицию, т.е. выросший на греческой почве культ созерцания - теории - как усмотрения сущностей (ответ на вопрос о сущности есть ответ на вопрос "Что это такое (есть)?"). Здесь-то и зарождается так называемая "созерцательная установка", преодоления которой чает постклассическая рациональность в лице того же Хайдеггера, например. Ведь спрашивая о чем-то "Что это?", мы тем самым отстраняемся от того, о чем спрашиваем, и указываем на него - "это". При этом "это" определяется как "что именно оно есть в своей сущности". Полная формула сущности - "Это (есть) то-то" (Аристотелевские первая и вторая сущность). Формула сущности это ФОРМА определения, "в которую НЕОБХОДИМО укладывается любая "речь о сущности" независимо от того, знает о ней говорящий или нет. А сосредоточение внимания именно на форме речи, на способах предикации сущего, - это тоже созерцательная установка (по отношению к речам). Обнаруживаемая таким образом необходимость характеризуется как необходимость логико-теоретическая, представляющая собой логику определения. "Логика" этой логики проста: мы можем определить "это" как "то-то", только если "это" тождественно самому себе, если А есть А. А есть А - это Аристотелев ум - перводвижитель, основание всякого определения и метафизическая граница физического. Более тщательная разработка этой логики, синтезирующая аристотелизм с платонизмом, дает известную неоплатоническую конструкцию - единое, ум/ душа, множество вещей, собственно, логику актуальной бесконечности, или схватывания умом совокупного целого сущего. При этом соответствующие логические ступени все более он-тологизируются, т.е. каждый высший уровень оказывается более "действительным" (бытийным, энергичным) в сравнении с низшими. Таков итог разработки античного "образа ума", или метафизика, преобразившаяся в онтотеологику.
Что же касается второй традиции - "Иерусалима", то это принципиально не философия, а традиция монотеистического креационизма, воплощенная в библейском повествовании, и ядром ее являются заповеди,/ отвечающие не на теоретический вопрос о сущности, но на сугубо практические вопросы - Как быть?. Что делать?. Как и всякая богооткровенная религия, она признает абсолютный авторитет своего "текста" - Священного Писания, истолкование которого и становится одной из главный форм мыслительной деятельности. Религия, как известно, это прежде всего РИТУАЛ,, священнодействие, т.е. опять же практика, а не теория. Вот почему в течение всего средневековья философия так и осталась служанкой богословия, при этом не нужно забывать, что и богословие тоже выступало слугой, охранителем ритуального священнодействия: оно отторгало как еретические его неправильные истолкования.
С самого начала (т.е. еще дохристианский) синтез "Афин" и "Иерусалима" был чем-то внутренне противоречивым. Когда победившее христианство стало изъясняться на философском языке своего времени, оно, с одной стороны, произвело онтологическую революцию, поставив во главу угла действие, а не созерцание: и творение мира и обращение (самопожертвование) человека к Богу и Бога к человеку суть поступки. Ведущей темой патристики оказывается, во-первых, свобода как источник зла (но несвободного обращения Богу не нужно), во-вторых, реабилитация тела и материи (материя сама по себе этически нейтральна). Однако, с другой стороны, оно пытается приспособить к своим нуждам традиционную онтотеологику - продукт созерцательной установки. Неоплатоническое "священноначалие" (иерархия) становится христианским, претерпевая кое-какие изменения.
Меж тем, античности хорошо была известна и отодвинутая ею на второй план "практическая" необходимость. Науки о действии и производстве были противопоставлены Аристотелем теоретическим дисциплинам именно как требующие (необходимо требующие) решений, поступков, коль скоро "сделанное и решенное - одно и то же". Тем не менее, ни патристика, ни тем более схоластика, отведя философии роль служанки, так и не сделали ее "философией поступка".