И наконец, что же происходило с прародительницей всех общественных наук - историей? Да примерно то же самое, потому что старейшая социальная дисциплина была в "бихевиористскую эру" глубоко модернизирована новыми общественными науками. Исторические труды по-прежнему соблюдали хронологическую последовательность в изложении событий по мере того как после Второй мировой войны исследователи переходили от анализа 1917 г. к сталинской эпохе; одновременно это поступательное движение начинало сочетаться со знакомым методологическим сдвигом от тоталитарной к ревизионистской концепции. Таким образом, на долю истории выпало суммировать итоги всего процесса "нормализации" советской системы в западной науке.
В послевоенные годы западный подход к советской истории был преимущественно политическим и идеологическим. Основополагающей книгой дня стала работа Л. Шапиро "Корни коммунистической автократии" (1955 г.)15, изображавшая советский режим как направленный уже при Ленине на уничтожение всех сил, могущих соперничать с ним в борьбе за власть и тотальную ее концентрацию в руках партии; эта тема была позже развита им в "Коммунистической партии Советского Союза" (1960 г.). И этот взгляд на СССР как на тоталитарный монолит перекликался с классическими формулировками Файншо, выведенными в его книге "Как правят Россией".
Однако даже главный противник Л. Шапиро Э. Х. Карр, благожелательно настроенный к советскому эксперименту, предлагал в основном политическое истолкование большевизма. Он не возражал и против того, что последний являлся жесткой автократией, объясняя это тем, что жесткость была необходима для самого выживания социализма7. А союзник Э. Х. Карра по советологии, троцкист И. Дойчер также предлагал политическую интерпретацию предмета, хотя и делал значительно больший упор на идеологию, чем Карр. Необходимо отметить, что оба эти автора были особенно популярны в разгар "холодной войны", когда, по распространенному мнению, в советологии господствовала тоталитарная модель.
Революция в исторических исследованиях, посвященных советской тематике, свершилась в 1964 г. в статье Л. Хеймсона, опубликованной в журнале "Славик ревью", в статье, при упоминании которой с тех пор неизменно и заслуженно употреблялся эпитет "основополагающая". В те времена, когда она появилась, относительно 1917 г. господствовало мнение, что революция была катаклизмом, возникшим под влиянием Первой мировой войны, расшатавшей неустойчивые политические и экономические структуры императорской России, до того развивавшиеся в направлении конституционализма западного типа. Однако Хеймсон утверждал, что революцию следует понимать как порождение двойной "поляризации" русской жизни, во-первых, между государством и обществом и, во-вторых, между рабочими и буржуазией. Он также утверждал, что к лету 1914 г. этот процесс поляризации уже достиг решающей стадии. Следовательно, подразумевалось, что Октябрь не был "несчастным случаем", вызванным войной, а являлся логическим следствием социальных процессов, протекавших в России, и был тем, что русские называют "закономерностью", а германские марксогегельянцы - "Gesetzmassigkeit" .
Подобно тому, как классический русский роман, по известному выражению Достоевского, возник из гоголевской "Шинели", так и последующие американские исследования по социальной истории советской системы взросли на почве не менее плодотворных усилий Хеймсона. Эта традиция в социальной истории, если и не обязательно в ее эмпирических разработках, то в основе своей, может быть определена как неоменьшевистская. Или, точнее, она ведет свою интеллектуальную родословную от левых меньшевиков-интернационалистов, таких как Ю. Мартов, который был действительным автором теории поляризации. Согласно неоменьшевикам, большевизм, при всех его эксцессах, представлял собой подлинно рабочее движение, а следовательно, советское государство было действительно социалистическим, хотя его качество и оказалось деформированным последующими крайностями сталинизма. Вследствие этого советская система обладала способностью к самореформированию, ведущему к созданию того, что чехи и словаки в 1968 г. назвали "социализмом с человеческим лицом". Принимая во внимание этот обычно открыто не декларируемый, но всегда подразумеваемый постулат, можно сказать, что в основном западная историография истории Советской России, несмотря на все ее эмпирические метатезы, в реальности поддерживала идею конечной эволюции коммунизма в определенный тип социальной демократии.