Особо трудным возвращение к мирной жизни оказывалось и для тех, кто до войны не имел никакой гражданской профессии и, вернувшись с фронта, почувствовал себя лишним, никому не нужным. Пройдя суровую школу жизни, имея боевые заслуги, вдруг оказаться ни на что не годным или учиться заново с теми, кто значительно младше по возрасту (а главное — по жизненному опыту), — это болезненный удар по самолюбию. Еще обиднее было обнаружить, что твое место занято «тыловой крысой», отлично устроившейся в жизни, пока солдат на фронте проливал свою кровь.
Когда мы вернулись с войны, я понял, что мы не нужны. Захлебываясь от ностальгии, от несовершенной вины, я понял: иные, другие, совсем не такие нужны. Господствовала прямота, и вскользь сообщалось людям, что заняты ваши места и освобождать их не будем.
Так — с армейской прямотой — выразил свои ощущения поэт Борис Слуцкий. Далеко не каждый это понял, но почувствовали многие.
Другая трудность — это возвращение заслуженного человека к будничной, серенькой действительности при понимании им своей роли и значимости во время войны.
Чем сильнее была житейская неустроенность, чем явственнее чиновное безразличие к тем, кто донашивал кителя и гимнастерки, с тем большей теплотой вспоминались фронтовые годы — годы духовного взлета, братского единения, общих страданий и общей ответственности, когда каждый чувствовал: я нужен стране, народу, без меня не обойтись.
Тогда они (речь идет о еще относительно молодых бывших фронтовиках) снова отправляются воевать — едут в горячие точки, поступают на службу в силовые ведомства, а порой уходят в криминальные структуры — туда, где могут быть востребованы их специфические навыки и опыт.
Осознание своей принадлежности к особой касте надолго сохраняет между бывшими комбатами теплые, доверительные отношения — смягченный вариант «фронтового братства», когда не только однополчане, сослуживцы, но просто фронтовики стараются друг другу помогать и поддерживать друг друга в окружающем мире, где к ним часто относятся без должного понимания, подозрительно и настороженно.
Весьма показательными, на наш взгляд, являются и взаимоотношения участников разных войн, которые, даже принадлежа к разным поколениям, чувствуют родство судеб и душ. Так, по признаниям воинов-«афганцев», до службы в армии многие из них равнодушно относились к ветеранам Великой Отечественной, а после возвращения из Афганистана стали лучше понимать фронтовиков и оказались духовно ближе к своим дедам, чем к невоевавшим отцам.
Из каждой войны общество выходит по-разному. Это зависит и от отношения общества к самой войне, которое, как правило, переносится на ее участников, и от приобретенного фронтовиками опыта, определяемого спецификой вооруженного конфликта.
В определенных условиях фронтовая вольница может породить неуправляемую стихию толпы, как это случилось в 1905 г., когда позорные поражения русской армии в непопулярной войне с Японией стали одним из катализаторов социальной напряженности в стране — напряженности, которая переросла в первую русскую революцию, причем волнение затронуло не только гражданских лиц, но коснулось также армии и флота.
Подобная ситуация повторилась и в 1917 г., когда усталость и недовольство затянувшейся войной, неудачи и поражения на фронтах привели к революционному брожению в войсках, к массовому дезертирству и полному разложению армии.